Петербургский фестиваль неигрового и экспериментального кино «Послание к человеку» открылся для меня в 2012 году, сразу после первого посещения Казанского международного фестиваля мусульманского кино (естественно, в Казани): я вернулась домой после бурной ночи закрытия – в ресторане, а потом в караоке аж с поющим Александром Гордоном, – после чего меня, совершенно трезвую и очарованную, явившуюся в сопровождении взрослого сына на квартиру, где я остановилась на время фестиваля, за вещами, – меня не пустили на порог, вещи выставили, и пришлось целую сентябрьскую ночь до зубовного скрежета с зажатым в руке билетом и без копейки денег замерзать на железных креслах старого железнодорожного вокзала города Казань вместе с моим 22-летним сыном-«вгиковцем».
Но это мы ещё нормально пережили, – хуже было дома: сын уехал в Москву, а я в провинциальной Йошкар-Оле на неделю свалилась с температурой и непонятной «простудой», в которой плавала, как в бреду, ровно неделю, но однажды как-то бодро встала, дошла до вокзала, купила билет на поезд и уехала в Питер. Потому что там начинался ежегодный кинофестиваль неигрового кино «Послание к Человеку»! – Не побывать на этом фестивале хотя бы раз в жизни – всё равно что не встретить свою любовь.
Чёртова уймища времени прошла с тех пор! Но и сегодня я лечу к этому фестивалю, как навстречу любви и жду чудес и новых друзей. Прибавляется, правда, обязанность «отписываться» потом рецензиями, а не просто смотреть кино. Ну, пишешь потом… Иногда через год: как созреет в душе. Вот в 2023-м журнал «Сеанс» – большой журнал о кино в России (у нас сейчас, похоже, единственный журнал о кино...) попросил написать – но только об одном конкретном фильме. Но через неделю после отсылки готового материала редактор прислал мне письмо: «Извините, инфоповод для статьи ушёл, публиковать не будем». Какой «инфоповод» на рецензию, когда после закрытия фестиваля прошло 10 дней? Ну, и лежит себе некий материал о чьём-то фильме, а режиссёр молодой, и наверно, где-то ждёт и надеется, что в русском журнале о его первом фильме напишут… И я тоже надеюсь наконец-то послать ему прекрасную ссылку с этой публикацией, пусть не в журнале «Сеанс» и не в «Живой старине», и не в «Этнографическом обозрении», – но всё же, вот она… (Марина Копылова. 2024)
Приз Студенческого жюри 33-м Международного фестивалоя неигрового и экспериментального кино «Послание к Человеку» 2023 года с формулировкой «За искреннее путешествие к своим корням и за возможность для зрителя отправиться в долгое плавание на пути к самому себе» получил фильм «Прощай, дикарь» (Бельгия, Франция, 2023 г.) – дебют молодого режиссёра Серхио Гуатакира Сармьенто.
«Прощай» по-французски звучит не так безнадёжно, как по-русски, а почти «до свидания» и с любовью… Потому что, «когда любишь, всегда прощаешься…», – сказала бы русский поэт Марина Цветаева. Впрочем, «Адью» может звучать в России и как «Всё! Привет! Пока! Катись отсюда!» Но может пониматься и, как «заходите ещё…»
Создатель фильма «Прощай, дикарь» («Adieu, sauvage»), юноша Серхио Гуатакира Самьенто пустился из Бельгии, где успешно закончил киношколу Института широковещательных искусств, в экспедицию на другой континент, чтобы узнать народ, с которым, как утверждал его отец, он имеет родство, т. к. второе имя его, кончается на букву «А», а не на «О», как у большинства испанцев, и выдаёт древние корни – от молчаливых жителей больших островов и больших рек, способных покончить с собой из-за неразделённой любви… Все, что Серхио видит по пути, что попадает в кадр его безмолвного и, кажется, несуществующего вовсе оператора Давида Гарсиа, становится предчувствием и знаком явления, которое скрыто впереди и откроется в конце фильма или после…
Вот самолет рисует свою собственную тень на бедных домах и пальмах, он падает, а закадровый испуганный голос автора вспоминает рассказ родственника про то, как его великий папа (или дядя) рулил самолётом, у которого все держалось на подвязках из женских чулок. Естественно, не хлопчато-бкмажные, потому что от зверской температуры двигателя чулки поплавились, и самолет рухнул. – Но это был ещё не конец, потому что дальше мы видим самого Серхио живым и взрослым продолжением папы-летчика, когда-то рухнувшего вместе с самолётом (были же времена, когда можно было рухнуть – и остаться живым!) Мы видим его длинные чёрные волосы и рельефный нос индейца по крови, загорелую кожу и одежду мужчины. Но не на все его вопросы могут ответить местные жители. Тогда Серхио перестаёт задавать вопросы и просто наблюдает, или делает то же, что и люди вокруг: он плетёт корзины, торчит в глупой праздничной толпе на встрече с каким-то «дупутатом», или плывёт в лодке с теми, от кого хочет получить важный для себя ответ. Но он больше не спрашивает, он позволяет всему случаться.
В чёрно-белом кадре появляется город, рикши, машины, дождь, как в фильмах 1960-х, снятых вуизуальными антропологами. – Мы в Колумбии и движемся в сторону закрытых мест, где живут «люди реки», отрезанные от основного мира «своим низким происхождением», потому что они – индейцы. Они бедны и не могут создавать брачных союзов больше ни с кем, кроме своих и равных себе. А там, у них, – самое большое на всём континенте количество самоубийств… от неразделённой любви.
Вместе с автором фильма (одновременно героем-рассказчиком и наблюдателем) мы попадаем в город, «в котором живут только дети и военные». Мы видим массовый праздник по поводу «встречи с депутатом». (Так, это уже ближе к нашей реальности… Тут отчасти начинается «смотрение в зеркало»). Под пологом на лавках рядами сидят возрастные семейные пары, бегают дети, перед ними активно шизует клоун и учит собравшихся, как нужно хлопать в ладоши и «радоваться», когда получаешь в подарок от депутата флисовую куртку или штаны. Все «радуются», смеются, хлопают, едят пирожки. Потому что флисовые куртки на 30-градусной жаре – это реально смешно. А военные в «пикселях» разыгрывают перед народом потешные сценки и стоят рожи.
Что все эти люди делают? Они, возможно, я так понимаю, «весело расстаются со своим прошлым», а заодно и с будущим, – то есть они делегируют все свои права на свою землю, на которой они пока ещё живут, какому-то «депутату», которого они даже не знают, – в обмен на пирожки, клоуна, флисовые куртки и громкую музыку. Но в толпе только дети и старики. И это странно. А где молодые женщины и их мужчины? – Что это за сообщество?
Вопросы без ответа. Это же кино, а не «журналистика»: здесь вопросы не предполагают прямого ответа, а предполагают поиск ответов методом следования за героем, быть с ним рядом, быть даже самим героем, – чтобы в результате автору найти, может быть, самого себя. – Ведь мы делаем и смотрим кино для того, чтобы понять, что происходит с нами. Нас именно это волнует больше всего. Некое стремление и намерение… Слова здесь мало что значат.
И вот мы плывём по реальности, как по немой реке, в закрытое этническое сообщество индейцев, не входящее в контакт с городом и соседними племенами, которых в Амазонии много. Одно из них мы видели в прошлом году на 44-м Московском международном кинофестивале в уникальном этнографическом фильме «Изобретая другого» (режиссёр Бруно Жорже, Бразилия, 2022 г.). Но там племя было совсем дикое, вело войну со всеми вокруг, самые бравые мужские особи не понимали, что «забрать» и «убить» в чужой деревне – это «плохо», и когда зашёл вопрос о возвращении части рода из мира «белых» на землю предков и воссоединении среди лесов дремучих, то для взаимодействия с племенами на пограничных землях потребовались «белые посредники» – учёные-этнографы.
Как будет на этот раз? Примут этого полуиспанца-полуиндейца из Европы и его оператора «хлебом-солью» и расскажут про свое житьё-бытьё, или отторгнут? – Оказывается, племя, с которым Серхио состоит в родстве, не разговаривает с чужаками, не знающими языка какуа.
Но ведь не все в жизни и можно сказать словами…
Уплывая по реке, мы вступаем в мир того, что между слов, – в мир чувств… Где главное чувство – одиночество, а главное стремление – поиск родины и любви.
Река – главная горизонталь в кадре – постоянно делит кадр на три-четыре четверти. Долбленая лодка, в носу которой спокойно спит молодая индейская девушка, еще ребенок, движется медленно и долго. Борт лодки восходит до верхнего края кадра и в центре поворачивает вниз. То есть, если вспомнить теорию влияния направления линий в кадре, которую разрабатывал Сергей Эйзенштейн еще в «Броненосце «Потемкине», диагональ вверх говорит о движении истории на подъем, диагональ вниз, в левый угол, предсказывает крах «ролевых ожиданий» героя…
Дальше мы слышим много историй настоящих индейцев. При этом в кадре просходит все время только покой и ничего ужасного: восходы, закаты, огонь очага, плетение корзин… Старый индеец рассказывает про целую семью, в которой погибли все девушки-сестры одна за другой, но мы не понимаем, почему. Видимо, этому народу трудно найти себе «пару» внутри самого себя, некого любить. Но у старого индейца много детей и одна любимая жена, потому что он сначала женился, а потом ее полюбил…
Жуткий рассказ о том, как мальчики в индейском племени становятся мужчинами, – самая загадочная часть картины. Им дают «увидеть другой мир», в котором «нельзя плакать», даже если очень больно, и при этом доставляют нестерпимую боль и дают увидеть боль, которую невозможно терпеть. Только после прохождения этой страшной инициации мальчик признаётся мужчиной-индейцем.
«–… А я – смогу когда-нибудь стать индейцем?.. – спрашивает автор старого индейца из-за границы кадра.
– Вряд ли… – отвечает уже за кадром старик.
«Оказывается, в этом ритуале не могут присутствовать иностранцы и женщины. Поскольку я для них был «инотранец», я не мог быть в инициации. Поэтому показать её не мог…» – завершает эпизод грустный голос автора, и кадр выглядит черным.
И молодых женщин вы на улице и в кадре не увидите, их не принято показывать, и даже гуляющими на улице в тех краях вы их не увидите, это не принято, – объяснил Серхио Сармьенто после фильма.
А как же изменился сам герой? Ведь он, рефлексируя на новую для него реальность, он обязан измениться в результате путешествия, – в соответствии с законами кинодраматургии? Серхио признался мне, что после этого путешествия он до сих пор находится в ещё большей растерянности, в почти депрессии, чем до него: «Я теперь совсем не знаю, кто я…» – И он чуть не заплакал совсем рядом со мной. – И это было бы естественно, мило и понятно после такого напряжения, и… трагично… – Если бы не круглые столы с белыми скатертями вокруг, тартинки, музыка, вино, изысканно приготовленное жареное мясо и куча веселых девушек, которые подходили и время от времени, обнимали его и поздравляли с победой!..
—Зритель наверно ужаснётся… Сегодняшний русский зритель, при нынешних ценах на билеты на поезд внутри страны, уж точно ужаснётся: «Как же это возможно?! Плыть такому пацану, студенту, в такую даль, за чёртову уймищу денег, – и только ради того, чтобы развалить свою собственную самооценку, получить от ворот поворот от каких-то там диких индейцев?!»
Но, господа, кто больше «дикарь» сегодня: мы ли, «европейцы», переколышматившие половину Евразии постоянными этническими конфликтами с применением танков, бомб, химии, или эти люди большой реки, плывущие в направлении любви?
Марина Копылова, Гильдия киноведов и кинокритиков СК РФ, Санкт-Петербург